[Прачытаць калонку па-беларуску можна тут]
Аўтарская калонка сябра Беларускага ПЭНа Аляксандра Фядуты.
Аляксандр Фядута – літаратар, рэдактар, журналіст, перакладчык, літаратуразнаўца (доктар габілітаваны гуманітарных навук у спецыяльнасці «Літаратуразнаўства»), палітычны аналітык.
У матэрыяле прыводзіцца асабістае меркаванне аўтара. Яно можа не супадаць з пазіцыяй арганізацыі.
НАМ ГОВОРИЛИ, ЧТО НАС НЕ ЖДУТ
Сегодня в дверь квартиры, в которой я живу сейчас, в Варшаве, неожиданно позвонили.
– Słucham.
– Pan Aliaksandr? To listonosz.
Я открыл дверь. Худенький паренек – возможно, подрабатывающий студент – попросил меня расписаться на каком-то гаджете (простите, я забыл за пять лет все слова, обозначающие эти беспроводные устройства), вручил конверт и отправился дальше.
Мне принесли пластиковую карточку.
Нет, это не вид на жительство и не так называемый «женевский паспорт». Это документ, действующий в ближайшие четыре месяца, по которому я могу записаться в библиотеку, сходить в архив и даже купить билет на поезд в пределах Польши. Это уже что-то.
Многие из тех, кого вместе со мной в декабре прошлого года с мешками на голове и с руками, натуго перемотанными скотчем, уже получили такую карточку. Моя задержалась на две недели. Но я не виню польскую бюрократию. Беженцев и эмигрантов много, а штатное расписание в государственных учреждениях остается все тем же.
Когда в «пятнашке» мы узнали, что первую партию освобожденных вывезли в Литву, среди политзэков пошла дискуссия: что лучше – когда вот так, грубо, по-хамски тебя выпихивают из страны, на которую у тебя точно такие же конституционные права, как и у тех, кто выпихивает, или когда ты остаешься в стране и живешь в условиях, когда шаг вправо или влево становится поводом для возбуждения очередного «дела», после которого ты будешь существовать в колонии в условиях уже совершенно строгого режима? Сомнений в том, что нас рано или поздно выпустят, ни у кого не было. Вопрос был в том, рано или поздно. И – куда.
Потом эти обсуждения и рассуждения перекочевали в нашу с Мариной повестку дня во время длительного свидания. Длительное – это значит, ночь и примерно три четверти дня. Почти сутки. Это много. Могли ведь и вообще лишить – такое бывало.
Я попросил Марину: если вдруг там, на ее относительной свободе, кое-кто из моих знакомых по прежней жизни все-таки ей позвонит, и зайдет разговор обо мне, пусть она скажет:
– Саша передал Вам привет. Он просил: если у Вас будет возможность, пусть ему после освобождения дадут три месяца привести свои дела в порядок. А потом, если они будут настаивать, – что ж… Он уедет.
– У меня никто и ничего спрашивать не будет. И звонить ко мне никто не будет, – горько улыбнулась моя «декабристка».
Марина оказалась «дважды декабристкой»: в декабре 2010 года меня в первый раз арестовали, в декабре 2025 года – двести лет после восстания на Сенатской площади – меня изгнали.
Помните, в «Идиоте» у Федора Михайловича (еще один был белорус-каторжанин, да…) князь Мышкин пересказывает воспоминания одного своего знакомого, сколько можно обдумать за минуту до казни? Много, оказывается. Даже приходится спланировать эту минуту, чтобы на все времени хватило. А я планировал эти три месяца, которых мне никто не дал. Планировал поездку на кладбище к маме, которой 31 декабря исполнилось ровно сто лет. Планировал поездку в родной город, прощание с друзьями, улицами, мостами, воспоминаниями. Отобрал бы книги, которые увез бы с собой. Да, конечно! – попытался бы успеть протезировать зубы, порассыпавшиеся на моем пути к освобождению…
Все планы остались планами. Даже сумку собирали за меня и без меня, боясь, что я схлопочу инфаркт, когда у меня будут отбирать рукописи.
И мы приехали сначала в Украину, потом в Польшу, где совершенно чужие и до сих пор не известные мне люди стали моими новыми друзьями и моей новой семьей. И они заботились обо мне, как будто я был маленьким ребенком из гродненского двора на улице Мира…
Но я ведь и был в тот момент ребенком, который учился ходить по новым улицам, привыкая заново к земному тяготению! И без их заботы я не продержался бы эти четыре месяца! И те, кто изгнал меня, очень хотели, чтобы я – чтобы мы! – не продержались! Чтобы у них был повод говорить тем, кого еще не выпустили и не изгнали:
– Смотрите, их там никто не ждал! И вас всех никто не ждет! Никто – слышите! Вы не нужны не только своей стране! Вы не нужны никому!
А мы почему-то оказались нужны.
Чужие вчера еще люди собирали нам деньги и вещи.
Чужие вчера еще люди заботились, чтобы у нас, пока мы не повзрослели и не поняли, где и как мы будем жить, была крыша над головой и нормальная, не зэковская пища.
Они водили меня, шестидесятилетнего деда, за руку по чиновничьим и медицинским кабинетам, по улицам, по магазинам. Они предлагали мне участие в каких-то программах по реабилитации – не правовой, психологической. Мы были их детьми и их родителями одновременно, и их доброта была нужна нам.
И эта доброта не была растрачена, нет. Она осталась в нас. Мы просто пока не можем ее выразить и ею поделиться.
Парень (ну, для меня – почти мальчик, годящийся мне по возрасту в сыновья), с которым мы вместе «парились» в СИЗО «на Володарке», освободившийся раньше по сроку и раньше приехавший в Варшаву добровольно, хотя и вынужденно) вытащил меня в кафе. Мы вспоминали Володарку, камеру № 17. Как я составлял для них списки книг, которые нужно прочесть. Как мы боролись против бесконечных ужастиков по второму белорусскому телеканалу. Как он таскал меня на себе в туалет и в баню, когда я совсем обезножел… Сейчас, спустя годы после той Володарки это выглядело почти смешно…
На прощание он протянул мне конверт. Я посмотрел на него с ужасом.
Он сказал:
– Иосифович, Вы ведь сами говорили нам: ничего не просите, но ни от чего и не отказывайтесь, чтобы людей не обидеть. Я ведь уже работаю. За что Вы меня обижаете?
Мне хотелось заплакать.
… Я еще не работаю. Я хожу по врачам, благодаря каждый день тех, кто оплатил эту дорогостоящую услугу. Я не один такой. И мы понимаем, что эти деньги мы еще не заработали. Это аванс – на будущее. Что когда мы будем в состоянии, мы тоже сможем помогать другим. Просто – нажимая на кнопку телефона и перечисляя процент из заработанных нами денег.
И не потому, что эти деньги – лишние.
Просто потому, что кто-то, не известный мне, с кем мы не были до сих пор знакомы и вряд ли иногда познакомимся, в день, когда стало известно, что нас выбрасывают, изгоняют из страны, нажал на такую же кнопку, чтобы мы могли первое время ни в чем не нуждаться. Потому что если ты чувствуешь, что кто-то подумал о тебе… Иногда одного чувства хватает, чтобы ты был уверен в завтрашнем дне.
Мы вернем свои долги, ребята! Мы вернем тем, кто будет нуждаться в нашей доброте, в нашей помощи, в нашей поддержке! Потому что это и называется – совестью.
Александр Федута
Падтрымайце збор на BYSOL для былых палітвязняў, калі для вас гэта бяспечна.
15 красавіка, калі вы ў Варшаве, прыходзьце на лекцыю Аляксандра Фядуты на тэму «Імперыя супраць моладзі. Гісторыя віленскіх філаматаў».
Чытаць папярэднія тэксты:
Племянники Паниковского. Авторская колонка Александра Федуты